Любопытно, но, похоже, никто отдельно не интересовался двором Теодена (Household) – хотя в рассматриваемый период истории Марки это был единственный властный институт Королевства.

Например, взглянем на назначение Эовин местоблюстителем Эдораса на время отсутствия Короля. То есть, в книге на первом плане этот выбор обосновывается тем, что она: "бесстрашна, мужественна, и любима народом" ("She is fearless and high-hearted. All love her."). Однако, для правления этого недостаточно…

В первоначальной рукописи коллизия ещё более интересна, когда Теоден назначает Эовин править во время своего отсутствия ("shall be lady in my stead"), в рукописи присутствует ещё одна дева из рода Эорлингов: Идис (Idis – др.англ. поэт. слово означавшее 'женщина, леди'), дочь Теодена. Она уходит со страниц рукописи позднее лишь в связи со словами: "All love her. Let her be as lord to the Eorlingas, while we are gone".

Вот и Кристофер задаётся вопросом – какую роль должна была сыграть Идис и почему дочь короля оказалась затемнена более молодой племянницей.

И если убрать Идис Дж.Р. побудил целый ряд причин, на которых мы здесь не будем останавливаться, то почему вперёд оказалась выдвинута племянница мы можем порассуждать.

Видимо, дело в том, что Эовин уже в первой версии имела придворную должность – она была кравчей.

То есть в отсутствии Короля, Первого маршала (франкск. marhskalk от герм. marah – 'лошадь' и skalk – 'слуга') [в то время должность была вакантна – частично его обязанности выполнял Эльфхельм] и двух из трёх ключевых придворных должностей (тэнов):

– сенешаля (лат. seneschallus, герм. Sini skalk 'старший слуга') или стюарта (stigward от англ. stig – холл, зал и weard – опека, попечение) [эту должность занимал Гама – 'captain of his Household' и 'chief of the king's knights'],

– и камерария (лат. camerarius, англ. chamberlain) [при дворе Теодена эту должность занимал Грима Змееуст – counsellor Теодена],

– именно Эовин, как занимающая должность кравчей (англ. butler, bearer, byrel), третьей из ключевых должностей, должна была стать во главе Двора.

Учтём также, что занимая должность, подразумевала определённый опыт в правлении. И это говорит о том, чем Эовин занималась (то есть она не была только украшением Двора – Белой Девой всадников).

Кстати, логично, и что именно Гама как фактически глава администрации Королевства предлагает её кандидатуру.

Как мы помним, воспользовавшись бесчинствами устроенными Хризофилаксом, Мельник постарался подставить своего заклятого приятеля Джайлса, отправив его на охоту за снарком драконом. Однако, Джайлс, играя на общественном мнении, наигранно возмущается предложению о своём "посвящении в рыцари", упирая на то – что он горд своим положением простого честного человека. И в свою очередь подкалывает Мельника: "It is more in your line, Master Miller".

Хэммонд и Скал дают такой комментарий к этому месту: в средневековой деревне мельник хоть и был фигурой более заметной, нежели священник, но отношение к нему было худое. Дело в том, что крестьянам при помоле приходилось полагаться в обмерах на мельника. И, разумеется, обществом он скорее подозревался в мошенничестве, нежели в честности. Собственно к этому мнению и обращается наш герой.

Данная заметка напомнила мне об одной замечательной английской песенке переведённой Корнеем Ивановичем, и которую я нередко читаю детям – Дженни:

Дженни туфлю потеряла,

Долго плакала, искала.

Мельник туфельку нашел

И на мельнице смолол.

Конечно, я захотел взглянуть и на оригинал, и с изумлением натолкнулся в ЖЖ на сообщение с достаточно… своеобразным содержанием:

– "чуковскому – фу-у!" ( http://yms.livejournal.com/1901576.html ).

Во-первых, меня, конечно, всегда впечатляет, когда имя либо фамилия пишется с маленькой буквы.

Во-вторых, обоснование своего мнения вкусовщиной – жжёт напалмом. То есть, я вполне допускаю, что можно быть и не в курсе тех принципов перевода, которых придерживался Чуковский.

А в комментариях сразил человек попробовавший сделать свой перевод, но которому было лень лезть в словари…

Впрочем, и когда Чуковского не обсуждают:

– "О мельниках и потерянной чулочно-обувной продукции"

( http://spamsink.livejournal.com/190937.html ),

так же получается довольно… интересно.

Вообще-то Чуковский совершил очередное маленькое чудо: совершенно недетский стишок переложил в забавный перевёртыш – лепую нелепицу. Он прививает к старому стишку новые педагогические побеги.

То есть в Дженни говорится о том, что в жизни бывают потери, причём окончательные потери, но – это не конец жизни. Чуковский помогает в ориентации ребёнка к норме: "я-то не обожгусь холодной кашей"; "я-то не испугаюсь улитки"; "на дне моря я не стану искать землянику"… Ну, потерялась туфелька (или машинка) – можно поплакать и… идти дальше.

А вот английский оригинал:

Gilly Silly Jarter,

She lost her garter,

In a shower of rain.

The miller found it,

The miller ground it,

And the miller gave it to Silly again.

Обратим внимание на имя и прозвище героини.

Gilly это дериватив от полного имени Gillian, ставший самостоятельным именем. Философское объяснение этого явления находим у П. Флоренского, который интерпретирует использование гипокористик имени через социологический фактор: "Уменьшительные, ласкательные, уничижительные, насмешливые и прочие видоизменения каждого имени надлежит понимать как различные приспособления данного имени к оттенкам отношений в пределах одного народа и одного времени…в известные времена утрачивается чутье монументальной формы данного имени, как непосильно величественной этому времени. И тогда, вместе с измельчанием самой жизни, первоисточные имена становятся обществу далекими и непонятными…"

В среднеанглийском написании этого имени вследствие воздействия норм французского языка использовались взаимозаменяющие друг друга буквы "j" и "g": Gillian / Gyllyan выступало как вариант Julyan / Jelian (писалась и как Iulian). И лишь в XVII столетии женские антропонимы Gillian и Julian были объявлены как два различных имени, несмотря на то, что этимологически оба антропонима восходят к латинскому имени Julianus.

В связи с этой неустойчивостью в орфографии можно предположить, что прозвище Silly Jarter это Silly Garter. Вообще-то довольно значимая часть женского (и не только) гардероба, связанная с девством – здесь можно вспомнить и анекдот сказываемый об основании Ордена Подвязки и поэму о Сэре Гавейне и Зелёном Рыцаре.

Однако, первая часть прозвища довольно сильно путает… Дело в том, что современное значение этого слова 'глупый, несмышлёный' довольно далеко ушло о среднеанглийского sely, silly 'счастливый, невинный'. Особенно забавно, когда на форумах посвящённых свадьбах обсуждают обычай, связанный с глупой подвязкой, хотя первоначальный акцент был именно на счастливой подвязке.

То есть если я правильно понимаю первоначальный смысл песенки – это памфлет ("клевета") по профессиональному признаку. То есть происки Мельника остаются безрезультатными, и счастья [невинности] у Юли отнять не могут – ну смолол он её подвязку в труху, а она всё равно: "Silly again". То есть приходим к тому, что на более низком уровне нам поведал Корней…

P.s.

Интересно, а поговорку "honest men fare ill at court" (честные люди при дворе столуется с бедами [дословно – 'кормятся невзгодами']) Дж.Р. придумал сам?

[Дане: 4 года и 7 месяцев]:

Даня с мамой возвращаются из садика.

Нина жалуется, что Вася постоянно толкается – на что Даня заявляет, что в мамином животике на мальчик Вася, а девочка Соня.

Нина: Я у нас девочка, разве не достаточно?

Даня: Мама! – ты не девочка; ты – женщина!

В первой из сохранившихся редакций рукописи Фермера, записанной примерно в конце 1929 года, Дж.Р. подмечал, что Джайлс – в отличие от грамотного (a lettered man) священника – "не мог прочитать и простое маюскульное письмо".

В этом списке пока ещё отсутствует система переуложений истории развитая впоследствии, и временная составляющая хронотопа событий достаточно неопределенна (некое широко понимаемое средневековье). Поэтому основной упор в данной фразе делается ещё не на "плодотворный анахронизм" – маюскульный шрифт (от лат. majusculus 'несколько больший'), а на лингвистическую игру – характеристики письма как простого.

То есть воспринимаются маюскульные шрифты хорошо – не случайно именно к прописным буквам обращаются в начальной школе. Но, они и наиболее трудоёмки в написании – "требуют многих движений и немалых усилий" – почему и были вытеснены минускульным письмом. Собственно, с этими шрифтами произошло то же что и со сказками – их отправили в детскую "потому что взрослым они больше не нужны".

Впоследствии Дж.Р. значительно видоизменил этот фрагмент.

Во-первых, он обращает наше внимание на то, что понятие "грамотность" достаточно неопределённо. В изданной редакции Толкин замечает, что Джайлс пусть и с трудом, но мог читать – хотя бы мог разобрать своё имя. Здесь следует оговориться, что с точки зрения средневекового человека грамотным слыл человек сведущий в латыни и, разумеется, умеющий читать и писать на этом языке.

Во-вторых, Толкин счёл необходимым уточнить, что буквы, которые знал Джайлс, были унциальными. Вообще-то это странно: казалось бы, если Дж.Р. хотел подчеркнуть насколько наш герой был слаб в чтении, то более последовательно было бы упомянуть квадратное (оно же лапидарное) или каноническое письмо (внутренний Автор, собравший народные предания и составивший текст Фермера, назвал бы этот шрифт виргилиевым).

Рис.1 Пример имени Джайлса записанный капитальным и унциальным письмом.

Полагаю мы имеем дело с очередной лингвистической шуткой, того же пошиба что и 'скала Каррок', 'Четский лес' или 'Брийская гора' – так как оба элемента в 'large uncials' подразумевают большой размер букв. Дж.Р. здесь подшучивает над коллегами, пользующимися словами не задумываясь об их значении.

Но интересно взглянуть на этот анахронизм и с точки зрения лингвистической игры связанной со сложной историей текста изобретенной Толкином.

То есть у текста существует внутренний автор (Экклезиаст) – собравший в раннее средневековье народные сказания о Малом Королевстве и оформивший их в связанное повествование; средневековые переписчики текста (Адам-переписчик); викторианский переводчик и издатель текста (Антиквар). И, вполне возможно, что уже в тексте Экклезиаста было написано large uncials – 'широкие дюймовые', то есть имелось в виду именно квадратное капитальное письмо! Что-то наподобие надписи «на случай» к мозаике обеденного зала виллы в Лаллингстоне (Кент):

Рис.2 Надпись из мозаики виллы в Лаллингстоне.

Или, что более вероятно, имелся в виду тот смешанный шрифт, что использовался в инципитах (лат. incipit) англосаксонских кодексов.

Рис.3 Инципит Беовульфа.

P.s.

Термин унциал (uncial) был введён в употребление Жаном Мабильоном в начале XIX столетия. И Франческо Сципион воспользовался им для определения второго книжного латинского маюскульного письма. То есть Экклезиаст (внутренний автор Фермера) не мог использовать это слово как название шрифта.

Скорее всего, этот термин появился благодаря фразе Иеронима в предисловии Книги Иова: "Habeant qui volunt veteres libros, vel in membranis purpureis auro argentoque descriptos, vel uncialibus ut vulgo aiunt litteris onera magis exarata quam codices".

В классической латыни uncialis может означать как 'высотой в дюйм', так и 'весом в унцию' – то есть у читателей Иеронима сочетание uncialibus и codices (кодекс) могло восприниматься в контексте легковесности этих не выверенных, но помпезных книг.

Экклезиаст определённо был знаком с сочинениями Иеронима. И используя поэтическое значение наречия large 'широко', явно подразумевал и обычное значение 'обильно, много'. То есть у читателя помимо определения букв как "широко дюймовых", должна была появляться ассоциация "тяжёлые" буквы, что должно было усиливать эффект от труда затрачиваемого нашим героем на чтение.